БОЖИЙ ОДУВАНЧИК

БОЖИЙ ОДУВАНЧИК

Александр Макаренков

О таких говорят обычно – робкого десятка. Белый пух на голове выдает в нем милого божьего одуванчика. Да и двигается он по улицам как цветок на легком ветерке. Одно поколение студентов именно такую кличку ему навесило. «Одуванчик». Не прижилась почему-то. Между собой так и остался он Михалычем. Даже по имени к нему никто не обращался. Похоже, забыли имя. Он служил мастером-столяром при единственном институте нашего города. «Горби» он не понял и не принял своей пропитанной ленинско-сталинскими идеями душой. Своеобразный знак протеста – заявление по собственному желанию. Мастер-то хороший, но – пенсионер, а потому держать и уговаривать остаться не стали. Уволился, оказалось, ненадолго. Через пару лет вернулся. Приняли обратно так же, без лишних разговоров, как и отпускали. В те дни, когда он снова появился в стенах учебного заведения, случилось встретиться. Не в институте. На улице. Накоротке, походя.

– Так сложно жить стало, – пожаловался Михалыч после рукопожатия. – Нам со старухой пенсии и жалованья моего только на еду и хватает. И то порой впроголодь сидим…

Я сочувственно вздохнул. Посмотрел печально на поредевшую седину старика. «Никак ветер времени обнажает череп Одуванчика, – подумал,– скоро совсем останется без волос. А что, череп у него крепкий и интересный для любого художника. Станет, может, еще и натурщиком подрабатывать». Скользнул взглядом по аккуратному пиджачку, галстуку-селедке:

– Маловато платят? В России всегда мало платили работникам образования и культурного фронта. Да и теперь гроши подбрасывают. Только чтобы на хлебушек хватало, а остальное… А доплат у Вас разве нет всяческих, как у ветерана хотя бы? – Вспомнил однажды виденные орден Красной Звезды и медаль «За отвагу», да еще орден «Знак Почета». Они аккуратно приспособлены к очень приличному пиджаку.

– Да что это за доплаты? Слезы. Копейки,– возмутился ненахально, но как-то вкрадчиво Михалыч.– Ну что этот миллион новыми деньгами?

Моему удивлению предела не было. Среднее жалованье или заработная плата у обычных работяг около трех сотен. И то нерегулярно. Решил не спорить. Мы люди разных формаций и взглядов, да и потребности наши различны. Он – в прекрасной четырехкомнатной, я – в общаге, из которой неизвестно когда вылезу. Да и вылезу ли вообще? Если случится, скорее – в коммуналку, где на «тридцать восемь комнаток – всего одна уборная». Съехали на рассуждения ни о чем. Разошлись минут через двадцать: старики любят поговорить. Круг знакомых все больше сужается, потому на контакт даже с не очень знакомыми людьми они идут довольно охотно. Не дай бог мне дожить до подобной старости! До той, где трясущиеся руки, нетвердые ноги, потерянные ориентиры не только в жизни, но и в уме, дожить очень не хочется. При всем уважении к их прошлому сам такого не хотел бы.

Мне не давало покоя его прошлое. Его награды. Отчего? На фронтах не воевал. Не скрывает причастности к ношению малиновых петлиц НКВД. Утверждает, испытывал новые виды вооружений. Однажды разорвался автомат в руках, потому «Отвагу» получил… Теперешний тихий человек и военные награды никак не вязались.

не близком по духу и настроению. Добиться ознакомления с папкой под грифом «С» удалось не сразу. Пришлось «включить» дружеские связи, потянуть за ниточки старых знакомств. И на полчаса получил доступ к заветным бумагам.

японские, английские, немецкие и прочие шпионы, которые стали, как только грянула война, писать прошения о перемещении их в действующую армию – на фронт. Все уже не пытались доказывать преданность Самому, хотели воевать за свой народ. Никого не пускали. А конвоиры и административная часть даже не пытались вырваться в окопы. Редкие единицы добровольцев смешили основную массу робкими или настойчивыми рапортами, на которые получали почти постоянно одну резолюцию – «отказать».

Тихим утром марта сорок третьего учинился крупный побег. Михалыч услыхал сквозь сон шум снега. Выскочил из избушки на улицу. С вышек начинали методично поливать «дегтяревы». На рыхлом снегу чернели пятна трупов. Чего было больше – сказать трудно. Скорее, черный цвет доминировал на этом полотне. Мимо пробежал зек. Михалыч вскинул автомат. Повел стволом в сторону бегущего. Нажал на спусковой крючок. Машинка для убийства привычно задергалась в руках. Темная фигура переломилась пополам. Сунулась в снег. Очередь достигла серой в утренних сумерках толпы. «Приятно» начали валиться беглецы.

Команду охраны лагеря номер… начальство представило к правительственным наградам. Орден Красной Звезды за проявленные мужество и героизм во время охраны объекта, представляющего государственную ценность, был вручен Михалычу.

и, нажав на курок, отвернуться – чтобы не забрызгать себя кровью, доставляло удовольствие. Люди, которые учили их, как надо жить, ставили двойки за невызубренный урок, теперь находились в их распоряжении. И теперь они, чудовища в защитных гимнастерках, решали, в каком месте ставить запятую в давней и банальной фразе: «Казнить нельзя помиловать».

В сорок четвертом Михалыч-таки оказался на фронте (А я-то думал, что он вообще там не был!). Ведь не говорил никому, и его причисляли к фронтовикам-молчунам. Пережили, мол, много, не бравируют, не хотят память бередить. Итак, впереди шли штрафники с криком, понятным только им самим, доводившим до животного страха противника: «Гу-га-гу-га!». Под Кенигсбергом получил «Отвагу». Перед ним, капитаном «Смерша», тянули струнку даже полковники.

­ние были совсем слабенькими и умирали довольно быстро. А вот вояки себя в обиду не давали.

Михалыч, холуй, влезший лишь на вторую ступеньку иерархии, не понимал, наверное, что такой же, оказавшись на ступеньке раньше, вряд ли протянет руку тому, с которым проходил пару лет в карауле. Даже война у них не идет в счет.

получали по «десятке», а то и больше. Но – времена не выбирают, как не выбирают и начальство. С приходом перестройки Кисель оказался не у дел.

«Вот такой он, божий одуванчик Михалыч», – скользнуло в голове.

В скверах гуляют дети. Родители забавляют их или спешат каждый на свою работу. Добывают хлеб насущный в поте лица. Светит сквозь облака солнце. В подвалах, на складах, в запасниках ржавеют скульптуры усатого человека в военного покроя френче. В неизменно согнутой руке – трубка. И нет никому до него дела. Только если историкам. И тогда оказывается, что был когда-то сатрап и диктатор над людьми, которого считали почему-то Отцом народов. Только вот – каких народов? Крымских татар, грузин или чеченцев? Русских ученых, врачей, актеров? Был Сам, теперь – нету. Новый пришел, а Россия, как лошадка ломовая, вывезет. Только вот жалко людей. Имена их восстановить, видимо, невозможно. Места «захоронений» неизвестны. У тех людей, как у солдат последней большой войны, медальонов не было, а книжек солдатских выдать просто не успели. Только засаленные фуражки, ватники да ушанки при них остались. И то не при всех.

А что же Михалыч? Видел издали – с авоськой скользил куда-то. Живехонек. Потом – мимо проехал на велосипеде. Здоровье, видать, отменное. Значит, у него – все нормально. А вот рядовых, взводных и ротных почти не осталось.

 

Постскриптум.

 

После того как набросок рассказа был «опробован» в одной из газет, меня стали донимать тем, что я описал кусочек жизни ныне здравствующего гражданина «Н». Только вот приплел, мол, для пущего всего сцену побега и расстрела охраной политзаключенных. Действительно, таких вещей ни в каком личном деле не напишут, обходятся лишь фразами, типа: «Проявил себя как честный и преданный делу Ленина-Сталина чекист во время устранения массовых беспорядков». Мне же оставалось только представить, что значит для подобного человека –«проявить себя»… Как показалось, я просто проинтуичил ситуацию. Читатели поверили. Значит, по всей вероятности, подобные Одуванчики существовали и теперь еще здравствуют. Их образы помнят наши родные. Помнит мой приятель. Он старше на два десятка лет – один из родившихся «там». Помнит. Мы же порой забываем – изобретаем новых господ по природной русской наивности: «Вот приедет барин, барин нас рассудит». Хватаем кусок мела или кисть с краской и пишем на заборе все, что думаем, о нынешнем и лишь хорошее о прошлом. Глупо. А через какое-то время бросаем сакраментальное: «Хотелось как лучше, а получилось…»

А чего же нам все-таки хочется?